История о том, как у меня завелся карманный ангел…

У меня завелся карманный ангел.
Почти как настоящий, светлый, с крыльями, только очень очень маленький. И живет он в моем кармане.

Он бывает капризен, садится мне на плечо и звенит тонким голоском на странном, неизвестном мне языке. Тогда я кормлю его золотистым пшеном и кусочками сахара, и он успокаивается, прячется обратно в карман и тихонько сопит.

А мне становится тепло. Даже если зима, и снег мешается с ветром, острыми осколками царапая лицо, но в этот момент мне становится очень тепло. И я иду сквозь беснующуюся вьюгу и ласково улыбаюсь, вслушиваясь в это сопение.

Иногда я выгуливаю своего ангела и долго молча наблюдаю, как он, смешно фыркая, вылезает из моего кармана и удивленно смотрит вокруг. Он видит чудом желтые осенние листья, сбитую сапогом травинку, бездомного кота на ступеньках дома, толстого смешного жука, неуклюже упавшего на спинку, все те мелочи, к которым я сам привык настолько, что перестал их замечать…

..И вместе с ним я начинаю смотреть на них заново, иначе, разделяя его маленькие чудеса. Когда я ложусь спать, он залезает ко мне на грудь, сворачивается клубком и засыпает вместе со мной, потому что не любит оставаться один…

И если кто-то, проходя мимо меня на улице обернется и подумает с долей светлой зависти: «посмотрите, как он счастлив, он светится изнутри», то знайте, что дело не во мне, просто в моем пальто спрятался карманный ангел, а его детский наивный свет сильнее хмурой тьмы нашей странной жизни.

Автор — Аль Квотион

Иллюстрация — Nino Chakvetadze

Донор

Он подсел ко мне в очереди к терапевту. Очередь тянулась медленно, читать в темноватом коридоре было невозможно, я уже истомилась, поэтому, когда он обратился ко мне, я даже обрадовалась.
— Давно ждете?
— Давно, – ответила я. – Уже второй час сижу.
— А разве вы не по талону?
— По талону, – уныло ответила я. – Только тут все время без очереди проходят.
— А вы не пускайте, – предложил он.
— Сил у меня нет с ними ругаться, – призналась я. – И так сюда еле дотащилась.
Он внимательно посмотрел на меня и сочувственно спросил:
— Донор?
— Почему «донор»? – удивилась я. — Нет, никакой я не донор…
— Донор-донор! Я же вижу…
— Да нет же! Я кровь сдавала в первый и последний раз в институте, в День донора. Упала в обморок – и все, больше никогда.
— А вы часто вообще в обмороки падаете?
— Нет… Ну, бывает иногда. Я просто так часто падаю. Шла-шла, и вдруг упала. Или с табуретки. Или спать. Вот так вошла домой, увидела диван – и сразу упала.
— Это не удивительно. У вас почти не осталось жизненных сил. Ваш сосуд опустошен.

— Кто опустошен?
— Сосуд жизненной энергии, – терпеливо пояснил он.
Теперь уже я внимательно посмотрела на него. Он был симпатичный, но немного странный. Вроде бы молодой, не больше тридцати лет, но глаза! Это были глаза мудрой черепахи Тортиллы, из них вроде даже шел свет, и в них плескалось столько понимания и столько сочувствия, что я просто впала в ступор.
— А болеете вы часто? – спросил он.
— Нет, что вы! Редко болею. Я очень сильная. Вы не смотрите, что я на вид худосочная.
— «Худо – сочная», – раздельно произнес он. – Вслушайтесь же! «Худые соки» – вот что лежит в основе вашей конституции. Отношения с родителями не очень?
— Не очень, – призналась я. – Отца я почти не помню, он с нами давно не живет. А вот с мамой… Я для нее до сих пор малышка, она все время учит меня жить по ее правилам и что-то требует, требует, требует…
— А вы?
— Когда силы есть, отбиваюсь. А когд а нет – просто плачу.
— И вам становится легче?
— Ну, ! немного. До следующего скандала. Вы не подумайте, она же не каждый день так. Раз или два в неделю. Ну, иногда три.
— А вы пробовали не давать ей энергии?
— Какой энергии? Как не давать? – не поняла я.
— Вот смотрите. Мама провоцирует скандал. Вы включаетесь. Заметьте слово: «включаетесь»! Как электроприбор. И мама начинает подпитываться вашей энергией. А когда скандал закончен, ей хорошо, а вам плохо. Так?
— Так, – признала я. – Но что я с этим могу поделать?
— Не включаться, – посоветовал он. – Другого способа нет.
— Да как же не включаться, если она пробивает? – разволновалась я. – Она же меня как облупленную знает, все мои болевые точки!
— Вот-вот… Болевые точки – как кнопки. Нажал на кнопку – вы включились. А когда «пробивает», тогда и происходит утечка энергии! Это же в школе на физике проходят.
— Да, помню, что-то такое учили…
— А законы физики, кстати, общие для всех тел. И для человеческих в том числе. Просто в Школе Жизни мы зачастую двоечники и прогульщики.
— Как можно прогулять Школу Жизни?
— Да очень просто! Вот Жизнь дает тебе урок, а ты его учить не хочешь. И сбегаешь!
— Ха! Хотела бы я сбежать. Да вот что-то не получается.
— А так и бывает. Пока урок не пройдешь – будешь его раз за разом долбить. Жизнь – хороший учитель. Она всегда добивается 100%-ной успеваемости!
— Нет у меня сил на этих уроках сидеть. Вот видите, пришлось даже к врачу тащиться. Еле ноги передвигаю.
— С вами всегда так?
— Да нет. Временами. Вот последняя неделя – вся такая.
— А что происходило в эту последнюю неделю?
— Да самое интересное, что ничего особенного! Обычная рутина.
— Ну, расскажите мне про рутину. Если не жалко.
— Да чего тут жалеть? Говорю же, ерунда всякая. Ну, с мамой пару раз пообщалась. Все как всегда. Работа – никаких перегрузов. Со сменщицей поцапалась разок, но не сильно. Вечерами не напрягалась, только на телефоне висела, помогала ситуацию разрулить. А чувствую себя так, как будто на мне п ахали всю неделю!
— Ну, возможно, и пахали, только вы не ! заметили . Что вы там разруливали по телефону?
— А, да это фигня. У подруги проблемы, ей надо было выговориться. Я просто предоставила ей большую жилетку.
— Выговорилась?
— Ну да, наверное. Каждый вечер по полтора часа – любой выговорится.
— А вы?
— Что – я?
— Вы – выговорились?
— Да нет же, я ее слушала! Ну, утешала, поддерживала, советы умные давала. А сама я ей не жаловалась, ей сейчас не до меня, у нее своих проблем хватает.
— Ну так я вам скажу: вы послужили не большой жилеткой, а сливным бачком. Она слила в вас весь свой негатив, а вы ей в ответ послали свою позитивную энергию в виде советов и поддержки. А сами ну ничуть не разгрузились!
— Но друзья же должны поддерживать друг друга!
— Вот именно: «друг друга». А у вас получается дружба «в одни ворота». Вы ее – да, а она вас – нет.
— Ну, не знаю… Что ж теперь, отказать ей в помощи? Но мы же дружим!
— Это вы с ней дружите. А она вами пользуется. Хотите – верьте, хотите – проверьте. Начните с пе рвого же слова рассказывать ей о своих проблемах, и посмотрите, что будет. Вы удивитесь, насколько этот метод энергосберегающий.
— Да, вы знаете, неплохо было бы… В смысле побольше энергии.
— Говорите «неплохо». А сами ее разбазариваете!
— Но я же не думала! С такой-то точки зрения… Хотя сейчас вот вы сказали – а ведь точно. Я с ней поговорю – и как будто вагоны грузила.
— Это она вас грузила. А вы принимали на себя ее груз проблем. Оно вам надо?
— Да нет, конечно… Зачем мне? У меня своих проблем выше крыши.
— Какие же?
— Да разные. Например, муж. Бывший. Я его люблю – ну, чисто по-человечески. А может, и больше. А у него другая семья. И там все неблагополучно. Она его приворожила. А мне его жалко, он ведь хороший! И все-таки родной человечек…
— Эти переживания доставляют вам радость?
— Что вы! Какую радость??? Сплошные мучения. Я ведь все думаю, думаю, как ему помочь, и не знаю…
— А вашему мужу сколько лет?
— Он немного старше меня. Но это н еважно!
— Важно. Взрослый человек в состоянии сам решать ! свои про блемы. Если хочет, конечно. И если не привык перекладывать их на других. Вы с ним общаетесь?
— Да, конечно! Он приходит навестить детей. Ну и поговорить. Пожаловаться, как ему там плохо.
— И вы его жалеете. Да?
— Ну конечно, жалею! Сердце кровью обливается. Ему же плохо…
— А вам, стало быть, хорошо.
— Нет, мне тоже плохо.
— Тогда сами подумайте: и чем же вы можете ему помочь? К его «плохо» добавить свое «плохо»?
— Нет! Нет! Я ему дарю то, чего у него нет в той семье. Понимание… Поддержку… Тепло…
— А взамен?
— Не знаю. Благодарность, наверное?
— Ну да. Он благодарит и несет то, что вы ему дали, в ту семью. Потому что там требуют, а своего тепла у него не хватает. Тогда он берет это у вас. А знаете, почему вы обессилены?
— Нет, я как раз по этому поводу к терапевту иду. Чтобы он сказал.
— Ничего он вам не скажет. Терапевт лечит симптомы. Ну, витамины пропишет, может, массаж. И все! А причины, причины-то останутся!
— Какие причины?
— Вы не любите себя. Вы пытаетесь любить других, не полюбив прежде себя. А это так энергозатратно! Вот и чувствуете себя выпотрошенной.
— И что же делать?
— Я посоветовал бы обратиться лицом к себе. И подумать, нужно ли вам так выкладываться, чтобы другим было хорошо. Причем за счет вашей жизненной энергии. Скиньте их с себя! Перестаньте быть донором. Хотя бы временно! И начните любить себя, баловать себя, питать себя. Тогда через какое-то время вы наполнитесь и засияете. Как лампочка! Иглаза ваши загорятся. И сердце нальется теплом. Вот увидите!
Он говорил вдохновенно, глаза его горели, и я думала – какой интересный человек! Такой умница! Интересно, кем он работает в жизни?
— Ну вот вы меня учите жить, а сами тоже больной! – вдруг сообразила я.
— Нет, я не больной. Я электрик. У меня просто обеденный перерыв. Кстати, уже кончается. Вон напарник идет со стремянкой, сейчас будем лампочки менять! До свидания, и здоровья вам! Душевного – прежде всего. И хватит быть до нором!
Я так и осталась сидеть с открытым ртом, наблюдая,! как мой знакомец вскочил и присоединился к мужчине постарше, который действительно шел по коридору со стремянкой. Боже мой, ну как я сразу не заметила, что он был одет в синий форменный комбинезон? Наверное, из-за его глаз – я ведь почти не отрывала от них взгляда.
И у меня ощущалось странное тепло в груди, как будто туда что-то влилось, такое приятное и живительное. Я даже почувствовала, что силы возвращаются ко мне. «Законы физики, кстати, общие для всех тел. И для человеческих в том числе», – так он сказал мне. Я вдруг ясно вспомнила, как на уроке физики нам показывали опыт с сообщающимися сосудами. Когда в один доливают воды, уровень в другом тоже поднимается. И наоборот. Наверное, пока мы общались, этот странный электрик поделился что-то таким, что в нем было – жизненной энергией, вот! И ее уровень у меня повысился. То есть он мне дал, а я взяла.
Я вскочила с места и помчалась по коридору, догоняя электрика.
— Погодите! Это что же получается? Вы – тоже донор?
— Доно р, – улыбнулся он. – Только я, в отличие от вас, делюсь энергией добровольно, потому что у меня в избытке!
— А почему ее у вас много? Есть какой-то секрет?
— Есть. Он очень простой. Никогда не позволять высасывать себя до дна, нажимая на кнопки, и никогда не включаться в то, что не в твоей власти. Вот и все!
И они с напарником свернули в какой-то кабинет – давать людям свет. А я задумчиво пошла по коридору обратно, по дороге раздумывая о том, что все равно хочу быть донором. Только сначала подкоплю Любви, чтобы мой источник жизненной силы наполнился до краев. И обязательно научусь нести людям свет – так же, как этот замечательный электрик с мудрыми глазами черепахи Тортиллы.

 Эльфика

Одна женщина и один театр: однолюб Анатолий Папанов и его Надежда

Анатолий Папанов был удивительным человеком — самородком среди коллег-артистов: всю жизнь посвятил одному театру, всю жизнь был предан одной женщине, своей Надежде. Они оба прошли войну, оба смотрели в глаза смерти… И может быть поэтому была в них эта жажда жизни и жажда любви.

Любовь нечаянно нагрянет…

Анатолий Папанов поступил в ГИТИС в 1943 году, когда вернулся после двух тяжелых ранений с фронта. В последнем своем бою он потерял два пальца на ноге и даже на вступительный экзамен пришел с палочкой. Несмотря на несомненный талант, члены экзаменационной комиссии сомневались, что он найдет свое место в искусстве. Ведь ограниченный в движении актер это нонсенс. Но он пообещал, что будет много заниматься и бросит свою палочку, хотя врачи предупреждали, что без нее он ходить не сможет. Но его все-таки приняли на второй курс.

«До сих пор ясно вижу, как упал мой друг Алик. Он хотел стать кинооператором, учился во ВГИКе, но не стал. Из выживших сформировали новый полк — и снова в те же места, снова бой. Я видел, как люди после сражения совершенно менялись. Говорят, что человек может привыкнуть ко всему, но к ежедневным потерям я привыкнуть так и не сумел», — Анатолий Папанов.

Он был не слишком красив, юный Анатолий Папанов. В первый же день занятий его поразили однокурсницы: нарядные, красивые, ухоженные. Он стеснялся их, сам себе казался нескладным и слишком простым. Только одна девушка, Надежда Каратаева, каждый день приходила на занятия в военной гимнастерке и кирзовых солдатских сапогах. Как-то Анатолий подсел к ней и спросил, была ли она на фронте. Оказалось, что Надежда два года ухаживала за ранеными, ездила в составе санитарного поезда и на линии фронта бывала не раз. Ей было всего 17, когда началась война.

Анатолий оживился, когда понял, что Надя служила и тут же объявил, что наконец ему будет с кем поговорить. И они говорили. О войне и о фронтовых товарищах, о будущей мирной жизни, о своей профессии. Оказалось, что они живут недалеко друг от друга, даже в институт едут на одном и том же маршруте трамвая.

Одна женщина и один театр: однолюб Анатолий Папанов и его Надежда

Они стали вместе приезжать на учебу и вместе уходить после занятий. Он очень нравился ей, этот талантливый и застенчивый молодой человек. Шаг за шагом Анатолий и Надежда становились ближе друг другу. А когда 9 мая 1945 года все праздновали День Победы на Красной площади, он посередине ликующей толпы вдруг сказал, что им нужно расписаться. Ведь он любит ее, а она — его, это знали все. Они подали заявление в ЗАГС в этот же день, а 20 мая Анатолий и Надежда стали мужем и женой.

«Мы никогда не расставались — вместе и работали, и на гастроли ездили, и отдыхали, и нам не было друг с другом скучно…», — Надежда Каратаева.

Быть вместе – высшая награда

Молодая семья разместилась в комнате в коммуналке, разделенной фанеркой на две половинки. В одной обитали молодожены, а в другой – родители Нади. Тесно, но дружно.

Анатолий окончил институт с отличием, его пригласили на работу сразу три столичных театра. Но его любимую Наденьку по распределению направили в Клайпеду. И Папанов отказался от всех предложений, чтобы поехать вслед за женой.

Они бывали в Москве теперь наездами. Проведывали родителей, гуляли по знакомым московским улочкам. В один из приездов случайно встретили Андрея Гончарова, молодого режиссера, с которым были знакомы еще со студенческих времен. Он пригласил Папанова в свой Театр сатиры. Надежде удалось уговорить мужа принять предложение.

Они очень скучали в разлуке, созванивались каждый день, но им было этого мало. К счастью, вскоре театр в Клайпеде расформировали, Надежда тоже вернулась в Москву. В 1954 году на свет появилась маленькая Леночка, счастье и надежда семьи. А вскоре ему предложили серьезную роль в театральной постановке, и он искренне считал, что удачу ему принесла именно дочка.

«Муж часто повторял: «Это счастье мне Леночка принесла». А еще у него за внешней мягкостью скрывалась громадная сила воли. Как-то раз он сказал мне: «Все, я не пью больше». И как отрезал. Фуршеты, банкеты — он ставил себе только «боржоми», — Надежда Каратаева.

Вскоре им дали комнатку в общежитии, а потом семья Папановых перебралась в собственную отдельную квартиру.

Одна женщина и один театр: однолюб Анатолий Папанов и его Надежда

Секрет неугасающей любви

В Театре сатиры супруги проработали сорок лет. Анатолий Папанов искренне считал, что театр должен быть один, как и жена — одна. Анатолий Дмитриевич много снимался в кино, участвовал в спектаклях, озвучивал мультфильмы. Но он точно знал, что дома его всегда ждут и любят.

Он был глубоко порядочным, очень скромным, добрым и очень преданным человеком. У Надежды Юрьевны за всю жизнь не было повода ревновать мужа к многочисленным поклонницам. Она была уверена в нем, точно так же, как он был уверен в том, что его Наденька не предаст никогда.

Он не умел говорить громких слов о любви. Он просто заботился о своей семье и делал все, чтоб они были счастливы. Они все делили пополам, Анатолий и его верная Надежда. Когда Папанов стал увлекаться спиртным, она старалась отучить его от вредной привычки. Но пить он бросил сам, в один момент, после смерти мамы. И с тех пор ни капли спиртного в рот не брал.

«Никому не верьте в том, что со спиртным покончить невозможно. Однозначно можно — нужно только большое желание и сила воли», — Анатолий Папанов.

Они были действительно счастливыми людьми, понимая друг друга с полувзгляда. Они никогда не боролись за профессиональное лидерство. Надежда Юрьевна, осознавая, насколько многогранен талант ее супруга, сама выбрала для себя роль второго плана, обеспечивая мужу надежный тыл.

Она трогательно заботилась о своем любимом. Если он просил ее поехать с ним на съемки или сопровождать его на гастролях, она откладывала все свои дела, решала вопрос с театром и ехала с ним, чтобы в стандартных гостиничных номерах создавать комфортные условия для жизни гениального мужа.

Она не приносила себя в жертву. Она просто искренне любила. И всегда считала себя очень счастливой женщиной, наделенной талантом любить и быть любимой.

Одна женщина и один театр: однолюб Анатолий Папанов и его Надежда

Анатолия Дмитриевича не стало 5 августа 1987 года. Он мог еще многое успеть, но скончался от сердечного приступа в возрасте 64 лет.

Реквиемом по артисту стал фильм «Холодное лето 53-го…». Премьера состоялась спустя год после кончины Папанова. «Так хочется пожить по-человечески… и поработать», — эту фразу произносит герой Анатолия Дмитриевича незадолго до гибели. Зрители в кинотеатрах не могли сдержать слез: вместе с персонажем ушел из жизни и любимый миллионами актер…

А что Надежда Юрьевна? Она до конца дней бережно хранила свою любовь. В его кабинете все осталось точно так же, как и при его жизни. Она была счастлива и любима больше сорока лет. Она продолжала любить и спустя 30 лет после его кончины. Ее любовь была сильнее разлуки…

По материалам: kulturologia.ru, starhit.ru

Сожительство с 3 мужчинами. Откровенно и честно

Сразу скажу, сложно. И да, я понимаю что это не навсегда, рано или поздно я планирую остаться с одним из них под общей крышей. Но честно, всех их люблю. (Имена вымышлены, совпадения случайны).

Быт: я же женщина, стирка, готовка, уборка на мне 🙁

Деньги: я сейчас не работаю, поэтому ничего толком не покупаю. В целом крупные покупки спланированы и общие.

Отношения в целом: тут видимо надо написать про каждого.

Самые доверительные отношения у меня с Артемом. Именно с ним мы болтаем вечерами если он не играет в танчики. Мы дольше всего вместе. Секс регулярный хоть не частый, зато мы точно знаем как сделать друг другу хорошо. И именно он помогает моему отцу со стойкой на даче.

Теперь Саша. Он веселый парень, тоже играет все вечера напролет. Меня зовет ночами не чаще 1-2 раз в неделю. Добрый, милый, с ним мне всегда легко и весело.

И, наконец, Иван. Он самый молодой и неопытный, но в этом есть свой шарм. Так получается, что мы почти все ночи проводим вместе. Честно говоря, он не знает как сделать мне хорошо ночью.. Но вот люблю его очень, пока забиваю на это дело.

Резюме: подзатра%;лась 🙂 но в целом мне нравится.

Оффтоп. Артему 31, Саше 4, Ивану полгода и ночами он много плачет. 🙂

«У людей, мама, несчастье, как же этим пользоваться?» — нетипичная история о порядочности

Дмитрия Шостаковича возносили, осыпали наградами. Его же лишали должностей, музыку запрещали, спектакли закрывали. Жизнь множество раз испытывала его на прочность… Многое в его личности так и осталось загадкой, но есть истории, которые говорят сами за себя…

«На девятнадцатом году революции Сталину пришла мысль (назовём это так) устроить в Ленинграде «чистку».

Он изобрёл способ, который казался ему тонким: обмен паспортов.

И десяткам тысяч людей, главным образом дворянам, стали отказывать в них.

А эти дворяне давным-давно превратились в добросовестных советских служащих с дешёвенькими портфелями из свиной кожи.

За отказом в паспорте следовала немедленная высылка: либо поближе к тундре, либо — к раскалённым пескам Каракума.

Ленинград плакал.

Незадолго до этого Шостакович получил новую квартиру.

Она была раза в три больше его прежней на улице Марата. Не стоять же квартире пустой, голой. Шостакович наскрёб немного денег, принёс их Софье Васильевне и сказал:

— Пожалуйста, купи, мама, чего-нибудь из мебели.

И уехал по делам в Москву, где пробыл недели две.

А когда вернулся в новую квартиру, глазам своим не поверил: в комнатах стояли павловские и александровские стулья красного дерева, столики, шкаф, бюро. Почти в достаточном количестве.

— И всё это, мама, ты купила на те гроши, что я тебе оставил?

— У нас, видишь ли, страшно подешевела мебель, — ответила Софья Васильевна.

— С чего бы?

— Дворян высылали. Ну, они в спешке чуть ли не даром отдавали вещи. Вот, скажем, это бюро раньше стоило…

И Софья Васильевна стала рассказывать, сколько раньше стоила такая и такая вещь и сколько теперь за неё заплачено.

Дмитрий Дмитриевич посерел. Тонкие губы его сжались.

— Боже мой!..

И, торопливо вынув из кармана записную книжку, он взял со стола карандаш.

— Сколько стоили эти стулья до несчастья, мама?.. А теперь сколько ты заплатила?.. Где ты их купила?.. А это бюро?.. А диван?.. и т. д.

Софья Васильевна точно отвечала, не совсем понимая, для чего он её об этом спрашивает.

Всё записав своим острым, тонким, шатающимся почерком, Дмитрий Дмитриевич нервно вырвал из книжицы лист и сказал, передавая его матери:

— Я сейчас поеду раздобывать деньги. Хоть из-под земли. А завтра, мама, с утра ты развези их по этим адресам. У всех ведь остались в Ленинграде близкие люди. Они и перешлют деньги — туда, тем… Эти стулья раньше стоили полторы тысячи, ты их купила за четыреста, — верни тысячу сто… И за бюро, и за диван… За всё… У людей, мама, несчастье, как же этим пользоваться?.. Правда, мама?..

— Я, разумеется, сделала всё так, как хотел Митя, — сказала мне Софья Васильевна.

— Не сомневаюсь.

Что это?..

Пожалуй, обыкновенная порядочность. Но как же нам не хватает её в жизни! Этой обыкновенной порядочности!»

Автор: Анатолий Мариенгоф
По материалам: Избранное

Время нуля: ценнейшее время в нашей судьбе

«… после глубоких потрясений мы выживаем,

но не знаем, как начать жизнь заново»

Для каждого свои характеристики счастья. Для меня счастье, когда я могу свободно дышать, соприкасаться с любым уголочком души, быть постоянно на связи. Когда чутко следую за ней – я живу каждый миг.

Но мне хорошо известны и другие состояния. В периоды тяжелых испытаний эта связь может потеряться от невозможности выдержать боль. Долгое время нуля. Ты выжил, выкарабкался, не сошел с ума, не потерял лица, но не начал нового отсчета вверх. Подняться над землей и вновь во что-то поверить – страшно. Оставить опыт за спиной и пойти за новым – нелегкая задача. Дать новым росткам место в сердце – выбор. Об одной такой женщине моя история, пишет Алена Давыдова.

Ей чуть больше 35. Мега успешная леди, яркая, завораживающе красивая, талантливая, неудержимая в своих планах, внимательная к делу и близким. Бизнес в сфере услуг за 10 лет превратился в целую сеть. Теперь это в прошлом. Ее жизнь круто изменилась. Изменилась и она сама. И казалось, до неузнаваемости.

Первая встреча

Мы познакомились на моей женской группе полезных путешествий. Такое бывает не часто, но я мгновенно ощутила ее всей душой, как будто давно-давно знала, потеряла и теперь нашла. Не могла насмотреться на нее, чувствовала что-то очень родное и близкое.

Она была спокойна, внимательна ко всему, дружелюбна. Самое необъяснимое – глаза. Пронзительные, темно-карие, с сильным магнетическим взглядом. Без сомнений, эти глаза знали правду, смысл, ценность каждого мгновения. Я смотрела на нее, а в груди стояли слезы. Трудные задачи ее не пугали, даже не волновали. Она говорила – «Ну ничего, так значит должно быть» и шла дальше.

Позже, узнав ее историю, многие предощущения стали понятны. Передо мной стояла женщина, пережившая невозможное и не разрушившаяся. Неиссякаемой стойкости духа и твердости. В ее крови текла сила рода, и еще какая-то неизвестная мне сила. А в душе мягко баюкалась глубокая и бурная река.

Точка нуля

После сильнейших потрясений, она выстояла. Пострадавший от военных действий бизнес, невосполнимые эмоциональные и финансовые потери, предательство мужа, который оставил ее во всем этом с миллионами долга, перевернутая с ног на голову жизнь, потеря дома, разрушенный смысл слов справедливость, любовь, сострадание, правда, человеколюбие.

Как? Не знаю – думаю, чудом. Но за каждым чудом стоит правда, преданность тому, что тебе дорого глубоко в сердце. Отстояв это, отстояв себя, выдержав не одно наступление беспощадной реальности, отлежавшись, вышла из точки невозврата в ноль. С утра до ночи она шептала молитвы об одном – освобождении. Власть прошлого и боль потрясений крепко держали.

«Четко помню пришедший ночью в полусне образ Матроны, после этого на третий день вся жизнь перевернулась, это был сентябрь 2014г.», – рассказывала она.

Восстанавливалась самыми простыми способами. Работала, пробовала снова говорить с людьми, заботилась о маме, оставшихся друзьях, наполняла маленькими деталями новый дом и иногда готовила что-то особенное.

Чтобы легче было принять произошедшее и переосмыслить, уехала далеко из родных мест. Сильнейшие ветра, глубокий океан, дикая и древняя природа, места, где можно было встретить останки деревьев более 150 млн. лет, вызывающе красивые скалы и пустошь, приносили ей успокоение. Приходила в лес, молчала, держалась за кору, землю, ложилась на камни, окунала руки в воду, погружалась в океан с головой, просила помощи.

Жизнь смотрела внимательно и ждала, когда она будет готова принять ее. И вот встреча. Очень добрый и улыбчивый мужчина, верный своему делу и бережный к жизни. Вышла вновь замуж. Не мешкая, стала хозяйкой дома и верной помощницей в маленьком, но нелегком семейном бизнесе. Все что было нужно – восстановить утраченные в далеком прошлом ценности души и просто начать жизнь заново.

Новый отсчет

Приходилось пахать день и ночь. В чужой стране, не имея возможности быть понятой ни по-русски, ни сердцем, она жила, просила у Бога сил, принимала любовь от своего мужа, отогревалась от первых чувств благодарности к нему и думала лишь обо одном – дождаться конца бесконечно нуля.

Я не знаю, что свело нас на жизненном пути, но встреча на группе стала живительной для нас обеих. И не только.

Никакие заоблачные результаты ее не прельщали. Она говорила – «Мне уже хорошо! То, что я здесь – просто чудо. Это подарок. Этого уже много. Я тут чувствую себя настоящей, вижу, что меня слышат, чувствуют и принимают».

Когда-то вера в женскую дружбу и доверие к людям сломались на этапе «выжить». Собирала себя по кусочкам. Чувствам еще не было места. Только самым простым. Самым понятным. «Сегодня радуюсь – это хорошо. Сорвалось дело, на которое ушло много времени и сил – ничего страшного. Я не огорчаюсь. Теплый день – прекрасно! Можно согреться. Все уже хорошо! Жаловаться совершенно не на что.»

Корни подснежников

Я не расспрашивала ее сама ни о чем. Чаще всего просто смотрела и слушала. Но в те редкие моменты, когда рассказывала о себе, теперь уже мы всей группой погружались в глубокое, ничем не прерываемое молчание. Эту сильную и хрупкую женщину исцеляла наша тишина, внимательность, добрая улыбка и искренние объятья. За дни, проведенные в атмосфере теплыхвзглядов и доверия, она успокоилась, заулыбалась иначе, позволила себе изредка плакать и совсем немножко приподняла свою заснеженную перину с подснежниками. Их корни набрали силу и уже вырывались из земли.

О своей боли хватило сил рассказать совсем чуть-чуть. Но она смогла почувствовать бережный покой, медленно выдохнуть и стать тихим свидетелем себе самой. В глазах заиграл лучик нежности. В движениях стал появляться воздух, мягкость, тепло. Ее внутренние часы уловили, согласованный ритм наших взглядов на правду, добро, жизнь.

Уже через несколько месяцев ноль закончился. Жизнь вошла в свои права. Новый отсчет, новый вдох, новый шаг над землей вверх.

Время нуля – ценнейшее время в нашей судьбе. Полное очищение и перезагрузка. Но в какой-то момент приходит пора окликнуть самого себя, сказать – «Я рад встретиться. Пришло время писать новую книгу».

Автор Алена Давыдова

По материалам – econet.ru

Ален Делон и Жан-Поль Бельмондо: два друга, два разных отношения к старению

Этих двух легендарных актеров связывает многолетняя дружба. На съемочных площадках им приходилось соперничать, но в жизни они стали лучшими друзьями. Им обоим уже под 90, но как по-разному два друга относятся к этому зрелому этапу жизни…

Ален Делон и Жан-Поль Бельмондо — самые знаменитые актеры французского кино ХХ столетия. Вечные соперники. Верные друзья. Ровесники, пришедшие в кино и ставшие знаменитыми в одно время. Ален Делон считался самым красивым актером французского кино, Жан-Поль Бельмондо самым некрасивым, но сколько в нем обаяния. Женщины всего мира любили их неистово и страстно. Два символа эпохи, переживших за свою жизнь много романов с самыми роскошными женщинами.

Неожиданно подкралась старость к, казалось, вечно молодым артистам. С кино они попрощались. Пришло время заката. В прошлом остались романы с известными красавицами, работы с лучшими режиссёрами, награды за вклад в развитие мирового кино. И как по-разному эти актеры относятся к этой поре своей жизни. Недаром Жан-Поль Бельмондо как-то сказал о Делоне: «Он и я — это день и ночь».

Вот, что чувствует Ален Делон, живущий на земле уже девятое десятилетие:

«Жизнь мне больше ничего не приносит. Я уже все видел, все пережил. Но главное, я ненавижу эту эпоху, меня от нее тошнит. Я ненавижу этих людей. Все фальшиво, все — подделка».

Жан-Поль Бельмондо с ним не согласен:

«Нужно выбросить из головы свой возраст и жить той жизнью, которой вы хотите. Безусловно старость вызывает страх, но, если ты чувствуешь себя в форме, если у тебя «варит голова» — пошли ты эту старость…. Не верьте ни в какие слухи, я еще не выдохся».

Ален Делон как будто спорит с другом:

«Уважения больше не существует, никто не выполняет своих обещаний, только деньги имеют значение. Я знаю, что покину этот мир без сожаления».

Жан-Поль Бельмондо не согласен совершенно:

«Что касается какого-то особого секрета долголетия, то его нет. Я просто очень хочу, чтобы это продолжалось как можно дольше, хочу жить».

Ален Делон живет затворником в своем поместье в Швейцарии. Из актеров общается только с Бельмондо. Оба пережили инсульт. «Мы с ним динозавры, которых сразили карлики», — говорит он о себе и своем друге. Всю свою жизнь он любил собак, считая, что только собаки способны на беззаветную любовь. На территории его виллы есть кладбище, где похоронены все его умершие любимцы. Он желает быть похоронен рядом с ними.

Жан-Поль Бельмондо пишет мемуары. Любит общаться с внуками, их у него шесть. Но самое главное — патриарх французского кино продолжает любить жизнь.

Они такие разные, и такие любимые. Время идет, но легенды живут вечно.

По материалам: Истории в миниатюре

Айседора Дункан слишком поздно поняла — не стоит по утрам читать газеты

Волей неволей мы оглядываемся на мнение окружающих. Что подумают, что скажут… С одной стороны, это нам необходимо для удовлетворения своей потребности в признании (все-таки мы существа социальные). С другой стороны, порой мы настолько становимся зависимыми от чужих слов, что портим себе жизнь, а то и вовсе ее разрушаем…

Айседора Дункан начинала утро так: на роскошном диване пила кофе из красивой чашечки и читала газеты.

В газете было написано, как восхитительно она танцевала на сцене! Она сложена как богиня! Ее гениальный танец приводит публику в экстаз. Улыбка ещё цвела на лице Айседоры, когда она брала следующую газету и читала. Там было написано, что танцовщица дурно сложена, страшна как ведьма, танцевать не умеет, дрянь такая, а тоже вот — лезет на сцену…

Через несколько лет Айседора Дункан начинала утро так: сливала остатки вина из бутылок, которые стояли в биде. Разбавляла опивки одеколоном для крепости и выпивала. А уж потом читала газеты.

А потом сама мудро написала в своей «Автобиографии»: чужое мнение о нас совершенно с нами не связано. Мы и сами иногда не знаем, кто мы и какие мы. Только время и жизнь расставят все на свои места, вот и все.

Только неудачники строят жизнь, исходя из мнения других людей. Обычно — тоже неудачников. Неудачники потому и склонны постоянно высказывать своё мнение об успешных людях — им кажется, что успешный человек в точности как они устроен. И боится плохого мнения о себе. Это для него страшный удар будет!

Но это не так. Рано или поздно успешный человек понимает, что чужое мнение — это неважно. Важен талант и неустанная работа. И вера в свою звезду. «Танцуй, Изадора!», — так кричал Есенин. И был совершенно прав.

Как жаль, что великая танцовщица поздно поняла: не стоит по утрам читать газеты. Или гадости в сети. Да вообще ничего о себе читать и слушать особо не надо. Выпей быстренько кофе — и принимайся за работу. Танцуй, Изадора!

А жизнь все расставит на места.

Просто подумайте, сколько всего вы могли бы сделать, если бы не мнение посторонних людей…

Автор: Анна Кирьянова

Женщины на войне: правда, о которой не принято говорить

«Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами…»

Правда про женщин на войне, о которой не писали в газетах…

Воспоминания женщин-ветеранов из книги Светланы Алексиевич «У войны – не женское лицо» – одной из самых знаменитых книг о Великой Отечественной, где война впервые показана глазами женщины. Книга переведена на 20 языков и включена в школьную и вузовскую программу:

  • «Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый. «Не ходи, убьют, — не пускали меня бойцы, — видишь, уже светает». Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку. Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: «Заслуживает награды». В девятнадцать лет у меня была медаль «За отвагу». В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги… И меня посчитали убитой… В девятнадцать лет… У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее — и не верю. Дите!»
  • «И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье — то появится, то скроется, — я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх… Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение… После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко… И внутри у меня что-то противится… Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок… Не сразу у нас получилось. Не женское это дело — ненавидеть и убивать. Не наше… Надо было себя убеждать. Уговаривать…»
  • «И девчонки рвались на фронт добровольно, а трус сам воевать не пойдет. Это были смелые, необыкновенные девчонки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом — вторая, третья… Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемет — это тоже надо было тащить. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием — медаль «За боевые заслуги», за спасение двадцати пяти человек — орден Красной Звезды, за спасение сорока — орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти — орден Ленина. А я вам описал, что значило спасти в бою хотя бы одного… Из-под пуль…»
  • «Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш командир полка и дал команду: «Полк, под знамя! На колени!», все мы почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся, моя болезнь, а я заболела «куриной слепотой», это у меня от недоедания, от нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое потрясение всей души…»
  • «Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание… Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы — вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: «Кто вы? Откуда?» Подошла ближе, ахнула и говорит: «Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет». Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: «Скорей! Быстрей!» И опять — «Скорей! Быстрей!» Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь».
  • «Мы же молоденькие совсем на фронт пошли. Девочки. Я за войну даже подросла. Мама дома померила… Я подросла на десять сантиметров…»
  • «У нашей матери не было сыновей… А когда Сталинград был осажден, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени уже воевал…»
  • «Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте…»
  • «Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
    — Дайте мне конфет.
    Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое — карточки, что такое — блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: «Когда я дорасту до этой винтовки?» И все вдруг стали просить, вся очередь:
    — Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
    И мне дали».
  • «И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору:
    — Меня ранило…
    В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
    — Куда ранило?
    — Не знаю куда… Но кровь…
    Мне он, как отец, все рассказал… Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься — зубы скрипят. Вспоминаешь — где ты? Там или здесь?»
  • «Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться… Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые… Мои слова… Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я — тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что… Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы — понимаете?»
  • «Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый — старший лейтенант Белов, мой последний раненый — Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон… Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь… Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов… И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов — балетный вес. Сейчас уже не верится…»
  • «Я потом стала командиром отделения. Все отделение из молодых мальчишек. Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов. Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну, а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгнула прямо за борт и плаваю. Они кричат: «Старшина за бортом!» Вытащат. Вот такая элементарная мелочь… Но какая это мелочь? Я потом лечилась…
  • «Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: «Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь». Брат на фронте погиб. Она плакала: «Одинаково теперь — рожай девочек или мальчиков».
  • «А я другое скажу… Самое страшное для меня на войне — носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года… Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а… Ну, понятно… Мы увидели нормальное женское белье… Почему не смеешься? Плачешь… Ну, почему?»
  • «В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью «За боевые заслуги» и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет — орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: «А за что ты получила свои медали?» или «А была ли ты в бою?» Пристают с шуточками: «А пули пробивают броню танка?» Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила — Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: «Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел…»
  • «Ехали много суток… Вышли с девочками на какой-то станции с ведром, чтобы воды набрать. Оглянулись и ахнули: один за одним шли составы, и там одни девушки. Поют. Машут нам – кто косынками, кто пилотками. Стало понятно: мужиков не хватает, полегли они, в земле. Или в плену. Теперь мы вместо них… Мама написала мне молитву. Я положила ее в медальон. Может, и помогло – я вернулась домой. Я перед боем медальон целовала…»
  • «Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят – это какие-то доли секунды… Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить. Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы… Нес и целовал… Было нас пять, конаковских девчонок… А одна я вернулась к маме…»
  • «И вот я командир орудия. И, значит, меня – в тысяча триста пятьдесят седьмой зенитный полк. Первое время из носа и ушей кровь шла, расстройство желудка наступало полное… Горло пересыхало до рвоты… Ночью еще не так страшно, а днем очень страшно. Кажется, что самолет прямо на тебя летит, именно на твое орудие. На тебя таранит! Это один миг… Сейчас он всю, всю тебя превратит ни во что. Все – конец!»
  • «Пока он слышит… До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу… Успокаиваю… Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались…»
  • «У нас попала в плен медсестра… Через день, когда мы отбили ту деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана… Ее посадили на кол… Мороз, и она белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет. В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку. Детскую игрушку…»
  • «Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках… На жилах… В кровище весь… Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала… Бинтую, а раненый: “Скорей, сестра. Я еще повоюю”. В горячке…»
  • «Я всю войну боялась, чтобы ноги не покалечило. У меня красивые были ноги. Мужчине – что? Ему не так страшно, если даже ноги потеряет. Все равно – герой. Жених! А женщину покалечит, так это судьба ее решится. Женская судьба…»
  • «Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит. Вши бывают головные, платяные, лобковые… У меня были они все…»
  • «Мы стремились… Мы не хотели, чтобы о нас говорили: “Ах, эти женщины!” И старались больше, чем мужчины, мы еще должны были доказать, что не хуже мужчин. А к нам долго было высокомерное, снисходительное отношение: “Навоюют эти бабы…”»
  • «Три раза раненая и три раза контуженная. На войне кто о чем мечтал: кто домой вернуться, кто дойти до Берлина, а я об одном загадывала – дожить бы до дня рождения, чтобы мне исполнилось восемнадцать лет. Почему-то мне страшно было умереть раньше, не дожить даже до восемнадцати. Ходила я в брюках, в пилотке, всегда оборванная, потому что всегда на коленках ползешь, да еще под тяжестью раненого. Не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это мечта была!»
  • «Идем… Человек двести девушек, а сзади человек двести мужчин. Жара стоит. Жаркое лето. Марш бросок – тридцать километров. Жара дикая… И после нас красные пятна на песке… Следы красные… Ну, дела эти… Наши… Как ты тут что спрячешь? Солдаты идут следом и делают вид, что ничего не замечают… Не смотрят под ноги… Брюки на нас засыхали, как из стекла становились. Резали. Там раны были, и все время слышался запах крови. Нам же ничего не выдавали… Мы сторожили: когда солдаты повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим… Они потом уже догадывались, смеялись: “Старшина, дай нам другое белье. Девушки наше забрали”. Ваты и бинтов для раненых не хватало… А не то, что… Женское белье, может быть, только через два года появилось. В мужских трусах ходили и майках… Ну, идем… В сапогах! Ноги тоже сжарились. Идем… К переправе, там ждут паромы. Добрались до переправы, и тут нас начали бомбить. Бомбежка страшнейшая, мужчины – кто куда прятаться. Нас зовут… А мы бомбежки не слышим, нам не до бомбежки, мы скорее в речку. К воде… Вода! Вода! И сидели там, пока не отмокли… Под осколками… Вот оно… Стыд был страшнее смерти. И несколько девчонок в воде погибло…»
  • «Мы были счастливы, когда доставали котелок воды вымыть голову. Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги… Ну, понимаете, травой смывали… Мы же свои особенности имели, девчонки… Армия об этом не подумала… Ноги у нас зеленые были… Хорошо, если старшина был пожилой человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой, обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а их ведь только две. Это только четыре рукава…»
  • «Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу… Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят. Мужчины молчали, а женщины… Они кричали нам: “Знаем, чем вы там занимались! Завлекали молодыми п… наших мужиков. Фронтовые б… Сучки военные…” Оскорбляли по-всякому… Словарь русский богатый… Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. “Что с тобой?” – “Да ничего. Натанцевалась”. А это – мои два ранения… Это – война… А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились – сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин – крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: “Читай стихи. Есенина читай”».
  • «Ноги пропали… Ноги отрезали… Спасали меня там же, в лесу… Операция была в самых примитивных условиях. Положили на стол оперировать, и даже йода не было, простой пилой пилили ноги, обе ноги… Положили на стол, и нет йода. За шесть километров в другой партизанский отряд поехали за йодом, а я лежу на столе. Без наркоза. Без… Вместо наркоза – бутылка самогонки. Ничего не было, кроме обычной пилы… Столярной… У нас был хирург, он сам тоже без ног, он говорил обо мне, это другие врачи передали: “Я преклоняюсь перед ней. Я столько мужчин оперировал, но таких не видел. Не вскрикнет”. Я держалась… Я привыкла быть на людях сильной…»
  • «Муж был старшим машинистом, а я машинистом. Четыре года в теплушке ездили, и сын вместе с нами. Он у меня за всю войну даже кошку не видел. Когда поймал под Киевом кошку, наш состав страшно бомбили, налетело пять самолетов, а он обнял ее: “Кисанька милая, как я рад, что я тебя увидел. Я не вижу никого, ну, посиди со мной. Дай я тебя поцелую”. Ребенок… У ребенка все должно быть детское… Он засыпал со словами: “Мамочка, у нас есть кошка. У нас теперь настоящий дом”».
  • «Лежит на траве Аня Кабурова… Наша связистка. Она умирает – пуля попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: “Как жаль, девочки”. Потом помолчала и улыбнулась нам: “Девочки, неужели я умру?” В это время бежит наш почтальон, наша Клава, она кричит: “Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из дома…” Аня не закрывает глаза, она ждет… Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы: “Дорогая моя, любимая доченька…” Возле меня стоит врач, он говорит: “Это – чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины…” Дочитали письмо… И только тогда Аня закрыла глаза…»
  • «Пробыла я у него один день, второй и решаю: “Иди в штаб и докладывай. Я с тобой здесь останусь”. Он пошел к начальству, а я не дышу: ну, как скажут, чтобы в двадцать четыре часа ноги ее не было? Это же фронт, это понятно. И вдруг вижу – идет в землянку начальство: майор, полковник. Здороваются за руку все. Потом, конечно, сели мы в землянке, выпили, и каждый сказал свое слово, что жена нашла мужа в траншее, это же настоящая жена, документы есть. Это же такая женщина! Дайте посмотреть на такую женщину! Они такие слова говорили, они все плакали. Я тот вечер всю жизнь вспоминаю…»
  • «Под Сталинградом… Тащу я двух раненых. Одного протащу – оставляю, потом – другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца… Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике… Там, в дыму, не разобралась… Вижу: человек умирает, человек кричит… А-а-а… Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: “Возвращаться за немцем или нет?” Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови… И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих… Это же Сталинград… Самые страшные бои. Самые-самые… Не может быть одно сердце для ненависти, а второе – для любви. У человека оно одно».
  • «Моя подруга… Не буду называть ее фамилии, вдруг обидится… Военфельдшер… Трижды ранена. Кончилась война, поступила в медицинский институт. Никого из родных она не нашла, все погибли. Страшно бедствовала, мыла по ночам подъезды, чтобы прокормиться. Но никому не признавалась, что инвалид войны и имеет льготы, все документы порвала. Я спрашиваю: “Зачем ты порвала?” Она плачет: “А кто бы меня замуж взял?” – “Ну, что же, – говорю, – правильно сделала”. Еще громче плачет: “Мне бы эти бумажки теперь пригодились. Болею тяжело”. Представляете? Плачет».
  • «Это потом чествовать нас стали, через тридцать лет… Приглашать на встречи… А первое время мы таились, даже награды не носили. Мужчины носили, а женщины нет. Мужчины – победители, герои, женихи, у них была война, а на нас смотрели совсем другими глазами. Совсем другими… У нас, скажу я вам, забрали победу… Победу с нами не разделили. И было обидно… Непонятно…»
  • «Первая медаль “За отвагу”… Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: “Вперед! За Родину!”, а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась… И они все встали, и мы пошли в бой…»

По материалам — fit4brain.com

Настоящий солдат: особая роль Юрия Никулина

Фильм «20 дней без войны» занимает особое место в творчестве и режиссера Алексея Германа, и актера Юрия Никулина. Сценарий написал сам автор одноименной повести — Константин Симонов.

Алексей Герман вспоминал, как во время небольшого перерыва на съемках Юрий Никулин присел отдохнуть на солнышке, подставив ему свое лицо. В это время он не напоминал клоуна или Народного артиста. Это был настоящий солдат, пишет КиноНытик.

«У него даже достоинство было какое-то солдатское: мол, я тебе и чаю принесу, и сапоги сниму, но холуем никогда не буду. В годы Великой Отечественной войны простого солдата очень уважали, была в них какая-то независимость. Была она и в Юрии Владимировиче», — вспоминал Герман.

По словам режиссера, подобрать в кадр с Никулиным других актеров, игравших солдат, было сложно, потому что смотрелись они фальшиво. Потому что они ненастоящие, а он — настоящий. Вот и весь фокус.

Сам Никулин сперва отказывался от роли и на уговоры режиссера отвечал: «Ну какой я Лопатин! И стар, и по темпераменту другой. Да и вообще мне хочется сняться в комедийном фильме. Лопатин — не моя роль. Сниматься не буду!» Но Герману, с помощью Константина Симонова, все-таки удалось добиться своего, пишет Эксмо.

Уже в ходе съемок худсовет «Ленфильма» попытался вмешаться в процесс и потребовал заменить Никулина на другого актера. Герман вспоминал позднее: «Они, эти специалисты из Госкино, объявили: «Это не советский писатель, а какой-то алкаш. Это порочит наши устои!» Требовали, чтобы я снял Никулина с картины сам. Пообещали: иначе (я цитирую) «мы вобьем вам в спину осиновый кол, и вы никогда не будете работать в искусстве. Слово коммунистов». <…> Симонов пришел в ярость, узнав о происходящем, он орал этим цэкистам: «Это я придумал Лопатина, он из моей головы! Вы решайте, какой у вас будет Жданов. А мне оставьте Никулина. Не трогайте Германа, оставьте его в покое!» Симонов был членом ЦК, и его послушались».

«Он (Никулин) до «Двадцати дней без войны» играл замечательные роли, но другие. А здесь он играл интеллигента, которым и был на самом деле. Он с фронтовиками разговаривал на одном им понятном языке. У Юрия Владимировича никогда не было актерского жирка, по которому опытного актера всегда отличишь в толпе. А он был настоящим — и в кино. И в жизни», — рассказывал режиссер журналу «Искусство кино».

Часть съемок прошла в Ташкенте. Первым секретарем ЦК КПСС Узбекской ССР тогда был Шараф Рашидов. И вот возникла договоренность, что будет прием. На мероприятие приедет автор литературной основ фильма Константин Симонов, сам Рашидов, а также несколько членов съемочной группы во главе с Алексеем Юрьевичем Германом. Поехал туда и Никулин, у которого была своя цель.

Алексей Герман вспоминает ее так: «Рашидов знал моего отца, поэтому у нас шли переговоры по материальной помощи фильму. Для меня это было чрезвычайно важно. Никулин в Ташкенте встретил какого-то старого клоуна, которому нужна была квартира. В общем, устроил мне такую подлюгу. Я про вагоны говорю, про железнодорожные составы, про то, что надо перекрыть трамвайное кольцо, про размещение группы. А Никулин про клоуна, которому квартира нужна. Я ему всю ногу отдавил. Когда вышли, я ему сказал: «Юрий Владимирович, ну, клоун клоуном, это Ваше дело, но здесь целая операция проделана: звонки, выпивки. А он мне на это ответил: «Ты, Леша, с Симоновым все для картины достанешь, я в этом не сомневаюсь, а этому клоуну никто квартиру не даст».